Метафизика не исчезает со «смертью Бога», она вполне здравствует даже в самых трезвых, научных формах повседневности. Это метафизика нового порядка, самая коварная, потому что она притворяется прогрессивной и научной. При этом метафизика понимается здесь как средство, позволяющее обезопась человека от непредсказуемости бытия через бегство в образы «должного», «подлинного», «настоящего», всего того, что существует в «мире идей».

Она проникает и в многообразные формы любви. Несмотря на то, что любовь это крайне многозначное понятие, описывающее широкий спектр отношений человека с миром и не менее широкий спектр отношений между людьми, попробуем обозначить их основные точки пересечения, чтобы выяснить нечто существенное, что и определяет феномен любви.

Метафизика притязает на вечные и неизменные истины. В случае с любовью это приобретает характер «подлинной», «истинной», «настоящей» любви. Но как мы узнаем, что любим любовью, что ты сам любишь, а не принимаешь наваждение за большое чувство? Какие у нас есть надежные критерии доказательства любви, но главное - работают ли они, и что вообще могут значить доказательства любви? Здесь мы попытаемся понять, почему слова «настоящая», «искренняя», «подлинная» в применении к любви выдают пустоту и какой страх скрывает эта пустота. Попробуем понять, можно ли вообще говорить о любви, не превращая ее в объект верификации, и что остается от чувства, когда убираешь все критерии и признаки, по которым мы узнаем это чувство?

Нет отношений более уязвимых, чем романтические отношения, - любить означает видеть и принимать Другого во всей полноте его бытия, которая никогда не сводится к готовым и фиксированным формам ролей. Любовь нельзя представить без предмета любви, возлюбленного, но какое место занимает Другой в структуре любви? Не теряется ли что-то человеческое, когда мы приписываем возлюбленному роль «партнера»? Пока Другой соответствует нашим ожиданиям, он прозрачен и почти незаметен. Парадоксально, но Другой явлен именно как Другой, в своей инаковости, когда он перестает соответствовать нашим ожиданиям. Однако это наивысший момент риска. Выясним, почему в этой трещине возможна настоящая встреча и почему большинство из нас предпочитают тихое функционирование риску быть задетым подлинной инаковостью.

Страх вынуждает искать гарантии во всем, что только может попасться под руку, и в случае любовных отношений таким гарантом может являться и образ возлюбленного, превращенный в идеал, которого мы «всю жизнь ждали», или конструкции «серьезных отношений», где партнер становится функциональным элементом проекта, призванного обеспечить стабильность и предсказуемость. Как это ни парадоксально, поиск этих гарантий и есть бегство от любви, поскольку последняя, будучи событием риска, разворачивается исключительно в зоне непредсказуемости, где никакая метафизическая страховка не работает. Мы привыкли, что любовь это что-то надежное. А что, если именно надежность это явный маркер изначальной обреченности всего проекта? Разберем, как страх перед неопределенностью заставляет нас просчитывать пути отступления и как этот рассудочный шаг превращает отношения в проект, а другого в управляемый объект. Поговорим о риске как о прыжке в неизвестность, без страховки, без гарантий и о том, почему только такой прыжок способен породить что-то подлинное.

Другой как психофизическое существо дан мне прежде всего через свою телесность. Весь его богатый внутренний мир оживает только потому, что есть тело, через которое этот внутренний мир вообще может себя явить. В том числе является через болезни, усталость, сомнения, раздражения. Метафизика на протяжении веков пыталась скрывать от человека его «болезненное» бытие, считая это проявлением его несовершенства, отдавая предпочтение вечным истинам, лежащим за пределами нашего эмпирического настоящего. Но с крушением метафизики метафизическое отношение к миру, к себе и другим людям никуда не исчезло. Присутствует оно и в наших любовных отношениях. Но мы молчим об этом, боясь показаться недостойными «настоящего» чувства. Здесь мы поговорим о том, как метафизическое разделение на душу и тело превращает близость в лицемерие, и почему только возвращение к собственной плоти – несовершенной, противоречивой, живой – позволяет любить не идею, а человека.

Любовь не может не притязать на вечность, – в этом ее метафизический остаток. Да и кто согласится любить и быть любимым, зная наперед, что это лишь временно? Ничто не вечно, но в любви как нигде сильнее всего это притязание на вечность. Мы можем от скуки завести интрижку, зная, что это временно, и не сильно расплескиваться в чувствах и обязательствах. Но с любовью так не получится без того, чтобы мы не чувствовали себя двуличными и лицемерами. Тем не менее, расставание – это часть отношений, это не всегда финал и необратимость, оно не перечеркивает прошлое, но часто высвечивает то, что было скрыто.